«Мадригал»: вечно молодой, вечно новый

Как известно, высокое искусство в наши дни – дело неприбыльное. Духовным хлебом сыт не будешь. А поэтому все меньше остается людей, которые продолжают сеять в наших душах «светлое, доброе, вечное». Все меньше остается тех, кто может оценить это. Но труппе молодежного театра «Мадригал», этим «жрецам Мельпомены» удается держаться на гребне славы и продолжать удивлять зрителя. О секретах их успеха я решил побеседовать с художественным руководителем театра Алексеем Настаченко.

Корреспондент: Алексей Алексеевич, расскажите пожалуйста об истории вашего театра.

Алексей Настаченко: 4 декабря 76 года образовался театр «Мадригал», художественным руководителем которого стал Владимир Кокурин. Это было в Доме Пионеров Московского района. Вначале он был театром чтеца, но уже через год стал театром-студией. В 1985 режиссера пригласили в профессиональный театр, а я заканчивал Академию культуры как режиссер и предложил ребятам сделать с ними дипломный спектакль. Мы показали его в клубе ФЭДа, и решением парткома обосновались на этой сцене, где с 1986 года функционируем как театр-студия, потом как самоокупаемый театр, потом народный, а с 1999 года – как профессиональный коммерческий театр.

K: Почему Ваш театр называется молодежным? Ведь число актеров, не попадающих под эту возрастную категорию, довольно велико…

А.Н: Хотя многие говорят, что название «молодежный» отпугивает зрителя, я так не считаю. Мы играем для зрителей всех возрастов. Проблемы, которые мы решаем, затрагивают все человечество, но молодежь – это люди, которые еще хотят как-то изменить свою жизнь. Как только человек успокаивается, он перестает быть молодым. Молодежь – это нерв жизни для меня. Люди, оставшиеся здесь – это действительно фанаты театра, которые хотят что-то сказать вам, зрителям.

К : То есть играете на голом энтузиазме?

А.Н: Не совсем. У нас ведь все-таки коммерческий театр. Ребята получают оплату за свой труд, хотя и весьма символическую. Но для них театр – нечто такое, где можно раскрыть себя, свою сущность.

К : У вас в театре два режиссера. Как вы приходите к единому мнению?

A.H: Ребятам дается полная самостоятельность. Я наблюдаю со стороны. Конечно, последнее слово за мной, но категоричность здесь неприемлема, ведь это коллектив. Мы едины. У нас одна цель – чтобы театр жил. Например, спектакль «Ю», который шел два года, стал менее актуальным, поэтому снят и редактируется. То же самое – «Королевские игры». Это был ведущий спектакль, пока не появился «Шут Балакирев». Дали спектаклю отдохнуть. Он стал свежее. Если мы будем отставать от проблемы, волнующей зрителя, мы его просто потеряем. Такие вещи недопустимы.

K: То есть Вы считаете, что сегодня «Шут Балакирев» определяет лицо Вашего театра?

A.H: Нет. Спектаклей много, но этот – наиболее актуальный. Это как постройка своего дома, своего мира для каждого человека. Люди пытаются разрушить его, завладеть им. Петр тоже строил свое государство, свой мир. Меньшиков же и окружение разворовывали его. У нас даже первые декорации задумывались как строительные леса, сколоченные лично Петром. Если досточка отпала, он брал и прибивал ее. А Меньшиков отрывал доску и уносил. И леса начинали шататься. Мир – он тоже шаткий. Одно жалко – выполнить такое оформление не представляется возможным. Пришли к другому решению – человек живет в своей ячейке, в четырех углах. Петр соединяет их, но каждый пытается вытащить свой угол. Екатерина все выстроила в линию, выравнивая всех под одну гребенку. Мол, государство должно быть ровное, прямое. Народ в образе шута Балакирева должен быть соединительным звеном, но он не справляется, не постигает сути. Так что в каждом спектакле – своя проблематика. В «Аргентинском танго» все более приближено к реальной жизни. Человек может легко стать вещью и висеть на тремпеле. Деньги – это решающий фактор.

K: Львиная доля Ваших спектаклей поставлена по пьесам Горина. Почему именно Горин?

А.Н: Через его пьесы я чувствую нерв жизни. Пора вернуться к его ранней пьесе «Забыть Герострата», которая сегодня должна зазвучать по-новому. А началось все с пьесы «Тиль Уленшпигель», когда у нас в театре завелся домовой, а с ним появилось нечто бродячее, нечто такое, что вызвало понимание простых истин, что необходимо полюбить свой народ, своего зрителя, понять его. Я считаю, что Горин дает много тем, над которыми следует задуматься. Потом были «Чума, Верона и любовь», «Королевские игры», где игра на смерть превращается в недосягаемую любовь. Затем – «Шут Балакирев». Этот спектакль буквально вышел из нутра.

К: Я, как зритель, отметил высокий уровень актерского мастерства и неплохую хореографию. Как Вы подбираете актеров?

А.Н: Часть актеров приглашаем, часть приходит сама. Не все профессионалы, многие учатся в технических ВУЗах. С ними на студиях начинают работать педагоги – по хореографии, по вокалу (т.к. наш театр ставит еще и мюзиклы для детей). Но взрослые спектакли – это наша душа. Когда мы видим, как зритель плачет, понимаем, что он сопереживает нам, воюет вместе с нами. Это очень важно для актеров и для меня. Мы счастливы, когда приходит восторженный зритель и говорит: «То, что вы поставили, это же просто…!». А слова не находит.

K: Зрители отмечают сначала актерскую игру, а уже потом – постановку. Вам не обидно быть «бойцом невидимого фронта»?

A.H: Я уже привык к тому, что режиссер всегда невидим. Актеры – исполнители моей шизофренической мысли, они пошли за мной, они выходят на зрителя, а я не могу. Но они чувствуют, что я рядом. Они должны взять зрителя, заинтересовать его. Я вижу в их глазах счастье, когда зритель стоя аплодирует им. И тогда глаза моих актеров меняются, они плачут от счастья и удовольствия, потому что они выдали все, что могли. Единение зрительного зала и актеров – высшая награда для меня. Если это есть – я получаю удовольствие за кулисами.

K: Вы отводите происходящему на втором плане значительную ролью. Какой смысл Вы вкладываете в эти невербальные диалоги со зрителем?

A.H: Это – моя шизофрения. Если на первом плане происходит то, что написал автор плюс то, что вкладываю я, то второй план – свобода для фантазии. Так в каждом спектакле: то ли это свет, гуляющий по сцене и притягивающий внимание, то ли это два мима – в красном и черном, выражающие мысли Генриха в «Королевских играх». На втором плане режиссерским мазком можно раскрыть всю глубину происходящего, мысль, заложенную между строк.

K: В «Шуте Балакиреве» Вы блестяще сыграли роль Петра Первого. А за кулисами Вы такой же деспот, как великий император? Я имею в виду вопрос дисциплины…

A.H: Наверное, каждый режиссер по-своему деспотичен. Ибо хочется, чтобы во время репетиции состоялся творческий процесс. Если он по чьей-то вине сорван – я очень деспотичен. Халатность раздражает.

K: Расскажите о новинках сезона и ближайших перспективах.

A.H: У нас есть новый спектакль «Фантомные боли» по пьесе Василия Сигарева. Его сюжет – тема отдельного разговора. Скажу только, что психологическая напряженность на сцене так велика, что многие зрители не выдерживают и покидают зал. Кроме того, мы работаем над рок-оперой о Жанне д’Арк «Белая ворона». Написал ее украинский композитор Юрий Рыбчинский с Геннадием Татарченко. Делается большая работа: динамичная смена декораций, много танцев, люди, подвешенные в воздухе на цепях. Потом мы ставим еще одну пьесу по Сигареву. Автор прислал нам комедию «Детектор лжи или Отдайтесь гипнотизеру». Пьеса с непредсказуемыми поворотами сюжета, в ней играют три актера. Она будет готова уже в мае.

K: Что бы Вы могли пожелать нашим читателям как человек, непосредственно соприкасающийся с высоким искусством театра?

A.H: Хочется пожелать чего-то хорошего, доброго, вечного, непредсказуемого. Чтобы каждый день был неповторимым. Чтобы каждая секунда была сродни полету. Чтобы каждая минута приносила удовлетворение.